Оттепельный культ и его механика

§ (Демо-материал)  Писатель как интерьер

§ Есть особый тип культурного присутствия, при котором писатель перестаёт быть только автором книг и становится частью среды обитания — предметом интерьера, деталью костюма, интонационным жестом. Именно это произошло с Хемингуэем в советской культуре позднего сталинизма, оттепели и раннего застоя — примерно с середины 1950-х по начало 1970-х годов. Его фотография — крупный план, открытый воротник, седая борода, взгляд в сторону — была воспроизведена на стольких стенах московских и ленинградских комнат, что сделалась чем-то вроде обязательного элемента интеллигентского быта, как томик Пастернака на полке или джазовая пластинка под кроватью.

§ Это эссе — попытка понять механику этого культа: как он возник, как функционировал, что он давал своим носителям и какую цену взимал за это — прежде всего у самого хемингуэевского текста, оказавшегося частично поглощённым ритуалом поклонения.

§ Почему именно Хемингуэй и почему именно тогда.

§ Появление Хемингуэя в советском культурном пространстве не было случайным. Оно определялось совпадением нескольких исторических факторов, каждый из которых по отдельности не создал бы той взрывной культурной реакции, которую мы наблюдаем в период с 1955 по 1965 год.

§ Исторический фактор : смерть Сталина и разрешение на личность. После смерти вождя в 1953 году и — особенно — после XX съезда партии в 1956 году советская культура переживала нечто, что можно описать как медленное, неуверенное, но неостановимое возвращение к индивидуальному. Индивидуальный опыт, индивидуальная биография, индивидуальное переживание смерти, страха, любви и разочарования — всё это получило право на существование в публичном пространстве. Именно в этом контексте Хемингуэй — певец частного опыта, мастер изображения единственного сознания в столкновении с большой историей — оказался чрезвычайно востребован.

§ Фактор литературный: переводы и издания. В 1955 году в «Иностранной литературе» начинают публиковать хемингуэевские переводы. В 1959–1960 годах выходит первое советское собрание сочинений Хемингуэя в четырёх томах — тираж по меркам эпохи огромный, очереди в библиотеках — многомесячные, экземпляры на руках переходят из рук в руки и обретают физическое состояние, свидетельствующее о подлинной читательской любви: растрёпанные углы, закладки, подчёркивания карандашом. Это физическое измерение бытования книги само по себе является частью культового ритуала.

§ Фактор политический: Нобелевская премия 1954 года. Хемингуэй получил её за «Старика и море» — повесть, идеально соответствовавшую моменту. В СССР присуждение Нобелевской премии заграничному писателю воспринималось как санкция: не советская, но авторитетная, «мировая». Это создавало особое пространство легитимации, в котором увлечение Хемингуэем могло существовать без политического риска — в отличие, скажем, от увлечения Солженицыным несколько лет спустя.

§ Фактор личностный: облик. Это обстоятельство нельзя недооценивать. Хемингуэй был фотогеничен в том особом смысле, который имеет значение именно для культа: его внешность читалась как знак. Белая борода, морщины от солнца и ветра, свободный свитер или рубашка с расстёгнутым воротом — всё это создавало образ, принципиально противостоявший советскому официальному типу как в его сталинском (военные мундиры, строгие костюмы), так и в обывательском (пиджак, галстук) варианте. Фотография Хемингуэя была иконой определённого способа существования в мире.

§ Социология культа: кто и как поклонялся

§ Аудитория хемингуэевского культа в СССР была достаточно специфичной, хотя и не узкой. Это прежде всего студенты и выпускники московских и ленинградских вузов — технических и гуманитарных — конца 1950-х — начала 1960-х годов. Будущие физики и лирики, «шестидесятники» в широком смысле слова. Молодые люди, которые ходили в Политехнический музей слушать Вознесенского и Евтушенко, стояли в очередях за самиздатом и зарубежными пластинками, обсуждали Пикассо и Феллини, — те самые, которых Аксёнов увековечит в «Звёздном билете».

§ Механика культа распадалась на несколько уровней, образующих своеобразную иерархию глубины погружения.

§ Эмблематика. Портрет на стене. Это самый поверхностный уровень, но и самый социально значимый: он сигнализировал о принадлежности к определённому кругу. В советской коммунальной культуре, где частное пространство было минимальным, украшение стены было политическим актом — декларацией ценностей, доступной соседям, гостям, случайным визитёрам. Портрет Хемингуэя рядом с портретами Есенина или Маяковского, гравюрой с репродукцией западной живописи и картой мира говорил о многом без единого слова.

§ Цитатная культура. Хемингуэевские фразы вошли в обиходный язык поколения. «Мир — хорошее место, и за него стоит бороться» — из «По ком звонит колокол». «Сильный человек всегда одинок». «Мужество — это умение держаться под давлением». «Нельзя убежать от себя, переехав из одного места в другое». Многие из этих цитат в бытовом обращении постепенно отрывались от текста и обретали самостоятельное существование — превращались в сентенции, афоризмы, которые воспроизводились в разговоре, вписывались в письма, появлялись на студенческих «капустниках». В этом статусе они уже не были высказываниями Хемингуэя — они были высказываниями культуры о Хемингуэе.

§ Стилевое подражание.  Хемингуэевская интонация — краткие утвердительные предложения, отказ от пространных объяснений, пауза как смысловой элемент, повторение вместо развития — стала образцом для молодых советских прозаиков конца 1950-х — начала 1960-х годов. «Городская проза», аксёновская «молодёжная проза», ранний Казаков — всё это несёт на себе очевидные следы хемингуэевской выучки. Но подражание интонации не всегда означало понимание её истоков: многие писали «как Хемингуэй», не улавливая, что за лаконизмом стоит не простота, а огромное умолчание, не минимализм как принцип, а сжатие как следствие пережитого.

§ Образ жизни. Наиболее радикальная форма идентификации предполагала перенос хемингуэевской экзистенции в советскую реальность. Охота и рыбалка, поход в горы или на байдарках, вино вместо водки, свитер вместо пиджака — всё это были не просто досуговые предпочтения, но культурные жесты. Хемингуэй предлагал советскому интеллигенту образ «настоящего» мужчины, не связанный с официальными советскими образцами мужественности (красноармеец, передовик производства, секретарь парткома). Это была контркультурная мужественность — тихая, не провозглашаемая публично, но вполне отчётливая в своей оппозиционности.

§ Позитивные эффекты поклонения

§ При всей своей неизбежной поверхностности культ выполнял реальные культурные функции — и было бы неточно сводить его исключительно к редукции и профанации.

§ Во-первых, это язык для личного опыта. Советская официальная культура располагала богатым словарём для описания коллективного и исторического, но крайне бедным — для описания индивидуального переживания. Хемингуэй предоставлял язык. Его интонация — спокойная, сдержанная, не склонная к декламации — давала возможность говорить о смерти, страхе, потере, одиночестве без истерики и без пафоса. В культуре, перенасыщенной официальным пафосом, это было ценнейшим даром.

§ Во-вторых, легитимация частного. В обществе, официально ориентированном на коллектив и общее благо, увлечение Хемингуэем было одним из способов настаивать на праве частного человека иметь собственную историю, собственный опыт, собственное отношение к смерти и любви. «Старик и море» читался именно так — как история одного человека, победа которого не нуждается в коллективном признании, потому что она полностью состоялась в диалоге человека с собой и с природой.

§ В третьих, воспитание вкуса. Хемингуэй приучал к литературному минимализму — к тому, что в тексте может быть меньше слов, чем смысла. Это было ценной школой для поколения, воспитанного на советской прозе с её нередкой риторической избыточностью. Те, кто шёл от культового чтения к серьёзному, в конечном счёте обретали способность чувствовать художественную плотность текста — то, чему не учит никакая академическая программа.

§ В четвёртых, мировая связь. Увлечение Хемингуэем было одним из способов ощутить себя частью мировой культурной жизни в эпоху, когда советский человек был от неё почти полностью отрезан. Читать того же автора, что и парижский студент или нью-йоркский интеллектуал, — это создавало воображаемую общность, ощущение принадлежности к чему-то большему, чем советская действительность. Этот эффект не следует недооценивать: он был одним из важнейших психологических ресурсов поколения.

§ Цена поклонения

§ Каждый культ, однако, взимает цену — и прежде всего у самого объекта поклонения. Культовая рецепция Хемингуэя в СССР деформировала его образ как писателя несколькими принципиальными способами.

§ Во-первых, редукция к афоризму. Хемингуэй — не афористический писатель. Его сила — в том, что происходит между фразами, в том, о чём не сказано, в динамике нарратива, в структурном напряжении текста. Культовое чтение — по необходимости фрагментарное, вырывающее цитаты из контекста, — разрушало именно это. «Принцип айсберга» предполагает погружение; культ предлагал скольжение по поверхности. Хемингуэевская фраза в отрыве от текста красива и афористична — но это красота, не имеющая отношения к тому, что Хемингуэй делал с языком как художник.

§ Во-вторых,  упрощение психологического портрета. Культовый образ Хемингуэя был образом силы: стоический мужчина, умеющий держаться под давлением, не жалующийся, сдержанный, спокойный перед лицом смерти. Это был образ, глубоко востребованный советским читателем — особенно после Войны с её культом силы и стойкости. Но это был глубоко неполный образ. Хемингуэй — писатель тревоги, страха, ночного кошмара, панического алкоголизма, разрушительных отношений, творческой немощи. Его герои не столько стоически принимают страдание, сколько ищут способы не думать о нём — вино, спорт, ритуальная деятельность. Культ скрывал эту тревожную изнанку, предлагая только жест стойкости без понимания того, от чего приходится быть стойким.

§ В третьих, маскировка политического. «По ком звонит колокол» — роман о гражданской войне в Испании, и его политическое измерение чрезвычайно сложно: Хемингуэй писал о коммунистическом предательстве республики, о показательных расстрелах, об идеологической лжи — о том, что советские редакторы не могли не заметить и не могли сохранить в неприкосновенности. Советское издание 1959 года вышло со значительными купюрами — именно в политически чувствительных местах. Читатель, воспринимавший Хемингуэя через культовую призму «настоящего мужества», нередко не замечал этих лакун. Культ служил своеобразным анестетиком, притупляющим критическую чувствительность к тому, чего в тексте не было.

§ В четвёртых, стилевое подражание без понимания стиля. Подражание хемингуэевской интонации в советской прозе дало неоднозначные результаты. С одной стороны, оно обогатило советскую литературу лаконизмом, возможностью умолчания, принципом «показывай, не рассказывай». С другой — породило устойчивый тип псевдохемингуэевского текста: краткие фразы, мужественные молчания, охота, рыбалка, выпивка — без той психологической глубины и без того интонационного напряжения, которые делают хемингуэевский минимализм значимым. Внешняя форма воспроизводилась; внутренний принцип, её породивший, оставался непрочитанным.

§ В пятых,  закрепление за поколением. Культ создал прочную ассоциативную связь между Хемингуэем и одним конкретным поколением и одним конкретным историческим моментом. Это имело парадоксальное следствие: когда поколение «шестидесятников» ушло в прошлое и превратилось в объект ностальгии или критики, вместе с ним в некотором смысле ушёл и Хемингуэй. Для следующего поколения — семидесятники, андеграунд, концептуализм — хемингуэевский культ стал неотъемлемой частью того образа «оттепельного интеллигента», от которого они отталкивались. Хемингуэй оказался контекстуально устаревшим не потому, что изменился его текст, а потому, что изменился смысл культурного ритуала вокруг него.

§ Переводы как соучастники культа

§ Советские переводчики сыграли в формировании культа роль, которую было бы несправедливо замалчивать. Переводы Веры Топер, Евгении Калашниковой, Нины Волжиной, Натальи Волжиной — это не просто передача хемингуэевского текста, но его культурная трансформация. Русский Хемингуэй звучит несколько иначе, чем английский: русский язык в силу своей морфологической богатости и синтаксической гибкости не может воспроизвести специфическую монотонность хемингуэевских повторов и паратаксиса — она неизбежно интерпретируется, смягчается, становится чуть более музыкальной.

§ Это означает, что советский читатель поклонялся в том числе и русскому Хемингуэю — создании переводчиков, — не всегда осознавая зазор между оригиналом и переводом. Культовая рецепция строилась на тексте, который уже являлся интерпретацией. Хемингуэй на русском языке — это особый культурный феномен, не идентичный Хемингуэю на английском; советский читатель, не знавший английского (а таких было большинство), имел дело именно с этим феноменом.

§ Парадоксально: именно высокое качество переводов — их литературная состоятельность, их собственная художественная убедительность — делало их участниками культового производства. Хороший перевод создаёт иллюзию непосредственного контакта с оригиналом. В условиях культового чтения эта иллюзия была особенно устойчивой.

§ Оттепель как контекст: Хемингуэй и советская история переживания

§ Было бы неверно рассматривать хемингуэевский культ в отрыве от той исторической травмы, которую переживало поколение его носителей. Это поколение — или их родители — прошло через Вторую мировую войну, через ГУЛАГ или соседство с ним, через ужас постсталинского разоблачения, требующего переосмыслить не только историю, но и собственную биографию. Хемингуэй предлагал язык для осмысления этой травмы — не советский официальный язык победы и героизма, а язык личного свидетельства, личной потери, личного выживания.

§ «Прощай, оружие!» читался советским читателем конца 1950-х годов не только как американский антивоенный роман, но как высказывание об универсальном опыте — об опыте человека, которого история использует как материал и который пытается сохранить внутри этого использования что-то своё, человеческое. Фредерик Генри, дезертирующий из армии и уходящий в частную жизнь любви, был фигурой, резонировавшей с глубинными переживаниями людей, которые сами искали возможности отступить из большой истории в малую — в личное, домашнее, неофициальное.

§ Это прочтение не было ни наивным, ни неправомерным — оно было исторически обусловленным и по-своему точным. Но оно было монотематическим: из богатого тематического и художественного универсума Хемингуэя советский читатель извлекал прежде всего один мотив — достоинство частного человека перед лицом исторического насилия. Остальное оставалось в тени.

§ Эффект насыщения и угасание культа

§ К середине 1970-х годов хемингуэевский культ начинал угасать. Причины были разнообразны.

§ Во-первых, культурная ситуация изменилась: самиздат предлагал всё более радикальные тексты, запрос на «правду» всё меньше мог быть удовлетворён официально изданным, пусть и зарубежным, автором. Хемингуэй был легальным; легальность в условиях нараставшего застоя становилась подозрительной.

§ Во-вторых, пришло поколение, для которого «шестидесятники» с их хемингуэевскими портретами и охотничьими свитерами были уже историей — со всеми её иллюзиями и компромиссами. Новое поколение искало языки, принципиально не связанные с прошлым своих отцов.

§ В-третьих, сам Хемингуэй стал жертвой собственного успеха: слишком широко растиражированный, слишком известный, слишком цитируемый в застольных речах и капустниках, он потерял статус «своего» — тайного, избранного, доступного немногим. Культ требует определённой степени эзотерики; Хемингуэй стал слишком общим достоянием.

§ Наконец, сыграли роль посмертные публикации и биографические разоблачения, проникавшие в СССР через самиздат и тамиздат: образ стоического Хемингуэя трещал по швам перед свидетельствами о его алкоголизме, паранойе, жестокости с близкими. Культ строился на образе; образ оказывался более хрупким, чем казалось.

§ Наследие: что осталось после угасания культа.

§ Угасание культа не означало исчезновения Хемингуэя из русской культурной жизни. Он остался — но иначе. В постсоветское время его читают реже и иначе: без того эмоционального заряда, без той экзистенциальной остроты, которую придавала советская ситуация. Это, возможно, более «правильное» чтение с академической точки зрения — но и более бедное по своей культурной функции.

§ Вместе с тем культ оставил после себя устойчивый след в русском языке и русской прозе. Принцип лаконизма, доверие умолчанию, интонационная сдержанность — всё это вошло в арсенал русской литературы и остаётся в нём по сей день, хотя хемингуэевское происхождение этих элементов не всегда осознаётся теми, кто ими пользуется.

§ И наконец, культ оставил архив личных свидетельств — мемуаров, дневников, писем, стихотворных посвящений, — в которых зафиксировано то, чем Хемингуэй был для конкретных людей в конкретный исторический момент. Этот архив является самостоятельным культурным документом — свидетельством о том, как литература функционирует в экстремальных исторических условиях, как текст становится ресурсом выживания и как поклонение одновременно открывает и закрывает доступ к тому, чему поклоняется.

§ Культ как способ чтения и способ уклонения от чтения.

§ Оттепельный культ Хемингуэя был одновременно формой чтения и формой уклонения от него. Он открывал Хемингуэя — давал доступ к его тексту тысячам людей, которые иначе, возможно, до него не добрались бы; он формировал читательские навыки, обогащал культурный словарь, создавал пространство неофициальной идентичности. И он же закрывал Хемингуэя — редуцировал его к афоризму и образу жизни, скрывал его тревогу за фасадом стоицизма, присваивал его текст в качестве культурного аксессуара.

§ Это противоречие не является случайным или устранимым. Оно присуще любому культовому чтению — и в этом смысле советский опыт обращения с Хемингуэем является замечательным материалом для размышлений о природе литературного канона, о механизмах культурной мифологизации и о том, что происходит с текстом, когда он становится слишком нужен.

§ Портрет на стене — это всегда и признание, и заслонение. Он говорит: «Я чту этого человека» — и тем самым освобождает от необходимости каждый раз заново встречаться с тем, что этот человек написал. Вероятно, лучшее, что можно сделать с наследием оттепельного хемингуэевского культа сегодня, — это снять портрет со стены и открыть книгу.

§

§ Литература

§ Советская рецепция Хемингуэя: история и анализ

§

1. § Анастасьев, Николай. Творчество Эрнеста Хемингуэя. М.: Просвещение, 1981. — Первое систематическое советское академическое исследование; важный документ эпохи: отражает то, каким Хемингуэй «должен был» быть с советской точки зрения.

2. § Засурский, Ясен Н. Американская литература XX века. М.: Изд-во МГУ, 1966. — Контекст советского восприятия американской литературы в целом.

3. § Кашкин, Иван. Эрнест Хемингуэй. М.: Художественная литература, 1966. — Книга ведущего советского хемингуэеведа и переводчика; квинтэссенция «официального» советского образа писателя.

4. § Кашкин, Иван. Для читателя-современника: статьи и исследования. М.: Советский писатель, 1977. — Теория художественного перевода и практика работы с Хемингуэем.

5. § Мулярчик, Александр. Послевоенные американские романисты. М.: Художественная литература, 1980. — Широкий контекст советской рецепции послевоенной американской прозы.

6. § Финкельштейн, Сидней. Экзистенциализм и проблема отчуждения в американской литературе. М.: Прогресс, 1967.

1. § Аксёнов, Василий. Таинственная страсть: роман о шестидесятниках. М.: Семь дней, 2009. — Художественный документ эпохи; Хемингуэй как элемент культурного воздуха поколения.

2. § Вайль, Пётр, и Генис, Александр. 60-е: Мир советского человека. М.: Новое литературное обозрение, 1996. — Блестящий культурологический анализ оттепельного десятилетия; Хемингуэй фигурирует как один из ключевых культурных маркеров.

3. § Зубкова, Елена. Общество и реформы. 1945–1964. М.: Россия Молодая, 1993. — Социально-исторический контекст; культурная жизнь эпохи.

4. § Козлов, Владимир. Неизвестный СССР. Противостояние народа и власти. 1953–1985. М.: Олма-пресс, 2006.

5. § Юрчак, Алексей. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014. — Фундаментальное исследование советской идентичности и механизмов культурного инакомыслия; необходим для понимания социологии хемингуэевского культа.

6. § Сarnaghi, Matteo. The Thaw: Soviet Society and Culture during the 1950s and 1960s. Toronto: University of Toronto Press, 2013.

1. § Friedberg, Maurice. A Decade of Euphoria: Western Literature in Post-Stalin Russia, 1954–64. Bloomington: Indiana University Press, 1977. — Классическое исследование о том, как западная литература читалась в СССР в период оттепели; обширный раздел о Хемингуэе.

2. § Friedberg, Maurice. Russian Classics in Soviet Jackets. New York: Columbia University Press, 1962.

3. § Clark, Katerina. The Soviet Novel: History as Ritual. Chicago: University of Chicago Press, 1981. — Анализ официальной советской литературной культуры как контекст для понимания роли «неофициальных» авторов.

4. § Dunham, Vera S. In Stalin's Time: Middle-Class Values in Soviet Fiction. Cambridge: Cambridge University Press, 1976.

5. § Condee, Nancy (ed.). Soviet Hieroglyphics: Visual Culture in Late Twentieth-Century Russia. Bloomington: Indiana University Press, 1995.

1. § Young, Philip. Ernest Hemingway: A Reconsideration. University Park: Pennsylvania State University Press, 1966. — Психоаналитически ориентированное исследование; ключевое для понимания образа «кодового героя».

2. § Benson, Jackson J. (ed.). New Critical Approaches to the Short Stories of Ernest Hemingway. Durham: Duke University Press, 1990.

3. § Nagel, James (ed.). Ernest Hemingway: The Writer in Context. Madison: University of Wisconsin Press, 1984.

4. § Donaldson, Scott. By Force of Will: The Life and Art of Ernest Hemingway. New York: Viking Press, 1977. — Особенно ценен для понимания разрыва между «образом» и реальностью.

5. § Lynn, Kenneth S. Hemingway. New York: Simon and Schuster, 1987. — Деконструкция «культового образа» с биографических позиций.

6. § Comley, Nancy R., and Scholes, Robert. Hemingway's Genders: Rereading the Hemingway Text. New Haven: Yale University Press, 1994.

1. § Чуковский, Корней. История литературы как провокация литературоведения. М.: НЛО, 1995. — Рецептивная эстетика; теоретическая база для анализа читательского культа.

2. § Барт, Ролан. Мифологии. М.: Изд-во Сабашниковых, 2000. — Анализ механизмов культурной мифологизации; прямо применим к хемингуэевскому случаю.

3. § Бурдьё, Пьер. Различение: социальная критика суждения. М.: НЛО, 2004. — Социология культурного вкуса; инструментарий для анализа функций хемингуэевского культа.

4. § Эко, Умберто. Роль читателя: исследования по семиотике текста. М.: АСТ, 2016.

5. § Bloom, Harold. The Anxiety of Influence: A Theory of Poetry. New York: Oxford University Press, 1973. — О механизмах влияния и борьбы с влиянием; применимо к рецепции Хемингуэя советскими прозаиками.

1. § Чуковский, Корней. Высокое искусство. М.: Советский писатель, 1968. — Классика отечественной теории перевода; важен для понимания советской переводческой школы.

2. § Калашникова, Евгения. Пером переводчика. М.: Советский писатель, 1975. — Мемуары ведущего переводчика Хемингуэя; уникальный документальный источник.

3. § Venuti, Lawrence. The Translator's Invisibility: A History of Translation. London: Routledge, 1995.

4. § Bassnett, Susan, and Lefevere, André (eds.). Translation, History and Culture. London: Pinter, 1990.

1. § Хемингуэй в воспоминаниях современников. Сост. А. Аникст. М.: Художественная литература, 1994.

2. § Аксёнов, Василий. В поисках грустного бэби. М.: Огонёк, 1990. — Мемуарная проза; реконструкция культурного климата эпохи.

3. § Рождественский, Роберт. Дневники и письма. — Свидетельства о роли Хемингуэя в культуре «шестидесятников».

4. § Евтушенко, Евгений. Волчий паспорт. М.: Вагриус, 1998. — Автобиографическая проза; контекст поколения.

5. § Гладилин, Анатолий. Прогноз на завтра. М.: Захаров, 2000.

§